Фанфики

От автора: Все имена, фамилии, страны есть лишь плод Фантазии автора. Всякое совпадение может быть только случайным. Но всё, описанное в этой книге, основано на реальных событиях. Все персонажи или выдуманы или позаимствованы из манги Коуты Хирано "Хеллсинг", книг Полины Дашковой Misterium tremendum и Елены Чудиновой.

В связи с органичением движка, фанфик разбит на части: Часть I.

***

 Ашрам Великого Гуру располагался в небольшом отдалении всех Йони, на холме, овеваемом ветрами, куда не доносились нездоровые миазмы сельвы и болот. 

Это был белый дом, сложенный из крашенного в белый цвет кирпича, с деревянной галереей по второму этажу. В облике его отчётливо просвечивало нечто испанское. Интерьеры его, впрочем, резко контрастировали с наружностью. Они были кричаще восточными, с обилием ковров, статуэток индийских божеств и тяжёлым духом ароматических свечей, который не могразогнать и кондиционированный воздух. Имелись и особые комнаты. Например, для усиленных медитаций, оформленная бесчисленным множеством кристаллов. Было и помещение для охраны, сплошь состоявшей из Посвящённых Второго круга.

Жизнь Мишель и её новых коллег несколько отличалась от существования в Йони, но только не в вопросе медитаций и собраний — Кругов, которыми руководили Посвящённые Первого Круга. Хотя кормили несколько обильнее.

Занятием охранников в основном был надзор за поместьем или сопровождение самого Великого Гуру в его поездках по Йони и прочим нецивилизованным местам. Всюду сопровождал их ласковый голос Гахара Абиндо, только теперь — через плееры, как в полузабытой уже французской штаб-квартире.

Но теперь, когда работа сделалась менее изнурительной, а еда — чуть обильнее, у Мишель появились силы, чтобы думать. Прорываться через поток слов, отрешаться от навязчивой патоки звукового бреда.

— Во всём мире господствует ныне наёмный труд, который жёлтые газетчики всех стран в качестве высшей свободы противопоставляют всякому «рабству». Мы же, наоборот, капиталистическому рабству противопоставляем общественно нормированный труд на основе хозяйственного плана, обязательного для всего общества!

И думать...

— Милосердие! Нелепая иудеохристианская выдумка. Если человек нищ — такова его карма. Если человек болен — такова его карма! Если человек умирает — такова его карма!! Своими жалкими подачками, лечением, они лишают людей возможности искупить свою карму, пятна зла из прошлых жизней! Что может быть лицемернее такого «милосердия»?!

И думать...

— Абсолют не связан ни с добром ни со злом. Я вижу, я постигаю, что все три — жертва, плаха и палач — та же субстанция. О, какое видение!

И думать...

Мы должны всё время помнить, что если наша миссия прервётся, Новая эпоха сомнёт человечество, и оно погибнет!

И думать...

— Встаньте над злом и добром, ибо то и другое — лишь пятна на вашей карме!

А в Школе её и сестру учили именно думать.

***

Тем временем жизнь Ашрама начала как-то ускорять свой темп. Посвящённые Первого Круга «забегали» чаще, пара трёпанных жизнью джипов всё чаще ездила по окрестностям. Сам Великий Гуру даже обмолвился Мишель в один из дней, когда делил с ней постель, что ждёт важного гостя. Кто он был, оставалось загадкой, но преувеличено бодрый голос Жюре показывал, что он боится.

Спустя две недели после приезда Гуру, к особняку на полной скорости подлетел один из джипов. Он резко затормозил возле дающей благословенную тень галереи и пинком выплюнул из своих недр юную девушку. Мишель, по случаю шедшая мимо, видела, как её лихо подняли, надавали затрещин и потащили к пристройке, где, до решения Первого Круга или самого Гуру, находились провинившиеся. Тюрьма не пустовала никогда, но ещё ни разу не видела столь эффектной доставки пленников.

Эта девушка явно не была из числа своих — слишком ладной и крепкой была её фигурка, слишком целым и чистым была её одежда.

Одежда послушницы-христианки.

Вольф мельком увидела её лицо. Азиатка. Азиатка-христианка, послушница в сельве?

— Вынюхивала чего-то, в Сваффхаме, – бросил походя Посвященный. Сваффхам был деревушкой километрах в тридцати от Йони. – Ничего, сейчас ребята ее оприходуют, – весело блеснул он идеально ровными зубами.

Выбила бы.

***

Гуру не было. Еще с утра он летал куда-то на вертолете и теперь, вернувшись, заперся с гостями в медитативной комнате. А к тюрьме уже тянулись страждущие из Первого Круга. После – нет – может быть, дозволят заглянуть в узилище особо заслуженным из Круга Второго.

Мишель долго стояла на дежурстве, наблюдала вереницу жаждущих плотских утех.

И думала, думала, думала…

Наушники уже давно не заслоняли ей уши, к зною она привыкла. И ничто не мешало ей думать, и думать, и думать.

— Непрестанно удивляйтесь таинственному величию мира. И ищите, ищите, ищите! Разум дан вам для мысли! Знания, методы – орудия ваши, дабы вы изучали мир и выступали сотворцами Богу.

Ломать барьеры, установленные умными сектоводами, фобии, наведенные ими.

И думать…

— Нет самого страшного греха, который Бог бы не простил, и потому – главное – не отчаивайтесь.

И отступили до времени пылающие и кричащие люди.

Не теперь. Иначе к вам прибавятся многие еще.

И думать…

Школа дала хорошую подготовку даже за семь лет. Мишель встряхнулась. Дурман не ушел из головы, но поредел.

— Где этот долбанный Жюре? Он Гуру или все-таки еще и европеец?

***

Охраны давно не было на своих постах. Вседозволенность охватила даже зомбиподобных Посвященных Второго Круга, чего уж говорить о вольном Круге Первом.

Немка воровато осмотрелась и, убедившись, что никому нет никакого дела до ее несения службы, скользнула в ашрам.

***

Идеально чистые городские ботинки касались полированного пола медитативной комнаты едва не со звоном. Черные брюки, черный фрак, казалось, полностью скрывали, заслоняли своего носителя. Древний высохший старик с желтоватой дряблой кожей, вислыми пергаментными щеками – Вольф не могла увидеть его глаз через щель в двери – печатая шаг, ходил перед вытянувшимися в струнку Жюре и тремя из Первого Круга. На плечи незнакомца была накинута совершенно невзрачная старушечья шаль, в которую он старательно кутался, а сам непрерывно потирал сухие руки, оглашая зал сухой трещоткой артритных суставов.

— Значит ты, Жюре, – старик говорил по-французском, словно специально, чтобы выделить это уничижительно произносимое «ты», — довел ситуацию до того, что власти Кооперативной Республики обратили внимание на лагеря?

Швейцарец еще больше вытянулся и побледнел.

— Господин Хотт... – потерянно пробормотал он.

— Или вы, господа «посвященные», – изорвала губы сардоническая усмешка. – Заигрались со своими рабами и вам захотелось свеженького? Чтобы вопило и сопротивлялось, а не лежало покорной доской, что в постели, что в пыточной?

Посвященные, расслабившиеся было при разносе начальника, дернулись, словно от удара, и застыли.

«Щелк-щелк-перещелк» – стучали в зале косточки.

— Или ты, Жюре, распустил данных тебе подчиненных… – господин Хотт подошел вплотную к Люку. Тот отшатнулся и как-то едва уловимо поморщился, словно учуял нечто неприятное. Старик скрежещуще усмехнулся.

— Что, нравится дыхание Истинного Немертвого? – Жюре молчал. – Ну?! – «Гуру» согласно закивал. Только теперь Мишель уловила, что в комнате стоит отвратительный, хотя и еле уловимый, запах.

— Но кто-то из вас виноват в создавшейся ситуации, – «щелк-щелк-перещелк». – Кто-то должен понести наказание.

Посвященные дернулись было, но слишком поздно. Хотт едва заметно взмахнул рукой, и один из первокруговцев, пролетев через полкомнаты, с хрустом впечатался в какой-то хрустальный многогранник, вмонтированный прямо в стену. Брызнула кровь, и мертвец свалился на пол.

Жюре и оставшиеся в живых бухнулись на колени, и это последнее, что Мишель увидела в этой комнате.

Бежать. Бежать, пока не поздно. Прихватить несчастную послушницу, глянуть, кто сидит в других камерах – и бежать.

Она тихонько отступила от двери, не спуская ее с прицела.

***

За время её отсутствия очередь к камере рассосалась. Натешившись, всласть наигравшись над злосчастной жертвой, Посвящённые разошлись. Последний — Посвященный Второго Круга, увидевши Вольф, криво, но как-то бледно усмехнулся и чуть церемонно приоткрыл перед ней дверь.

Девушка сидела в углу, прикованная за обе руки к стене. Голова её свешивалась на грудь, густая растрёпанная шевелюра полностью скрывала лицо. Платье было растрёпано и изорвано.

Мишель, воровато оглянувшись, присела на корточки, приподняла голову пленницы и отшатнулась. На неё смотрели полные безумия глаза.

— Девушка... Ты же хорошая девушка! Ты добрая девушка, знатная девушка, посвящённая девушка! Девушка Шестой Расы, тебе не бояться ни огня небес, ни огня земли, ни холода, ни голода, ибо Гуру с тобою и ты под охраной его! – заплакала-заговорила-зарыдала прикованная совершенно не вяжущимся с безумием, плещущимся в глазах, речитативом. — Сними с меня эти оковы тяжкие, сними с меня оковы железные, потому что натёрли оковы руки мусмэ бедной, натёрли оковы руки мусмэ красной, – Вольф тихонько встала. – А мусмэ красная воздаст девице доброй, а мусмэ красная доставит радость Посвящённой под Великим Гуру ходящей... – Немка отошла, страшная улыбка озарила лицо безумной. – А мусмэ красная поломает кости хрупкие, а мусмэ добрая откроет нутренность Посвящённой! – Мишель направилась к двери. – Дабы доставить радость Гуру Великому, дабы устрашить сердце его и дабы познал он страх пред Господом и ведал он, Кто есть Бог истинный!

Вольф обернулась к азиатке:

— Я вернусь.

Та улыбалась и продолжала говорить какую-то жуткую несуразицу.

— Я вернусь за тобой, Юмико.

***

Мишель ожидала увидеть тут кого угодно, но только не её. Эта тихая девочка появилась в иезуитском коллегиуме, Школе – как все его здесь называли – в год, когда сама Вольф собиралась выпускаться. Классный руководитель и по совместительству духовник, отец Александр, до последнего не оставлял надежды на исправление буйного нрава Ульрики Ламздорф и её тяги к криминалу. Тяги неявной, конечно. С явной тягой из Школы отчисляли беспощадно — и поделом. Но такой тонкий душезнатец, как падре, конечно же, видел деструктивные тенденции в развитии своей подопечной.

На благотворное влияние сестры также не было никакой надежды. Хайнкель была обычной, желающей спокойной обывательской жизни девицей, не испытывавшей тяги ни к духовному, ни к экстремальному. Её влияние на сестру стремилось к нулю, да она и не желала принимать какого-то участия в устроении будущего той. Не поделив промеж собой какого-то пустяка, они несколько дистанцировались друг ото друга, и до окончания Школы эта дистанция так и не сократилась.

Для благотворного влияния на сумасшедшую немку к ней приставили «для наставничества» первоклашку в надежде на парадоксальность влияния ответственности за другого человека.

Первоклашка была из Японии. Тихая, скромная и всего боящаяся девочка, сочетавшая крайнюю набожность и стойкость в соблюдении самых тяжёлых заданий.

Как ни странно — расчёт оказался верен. Ульрика сильно помягчела нравом, сделалась более дисциплинированной, дабы показывать собою пример младшей. Они были забавной парой. Высокая белобрысая, коротко стриженная белокурая бестия и миниатюрная чернявенькая азиатка. Но длилась их странная дружба недолго. Ровно до окончания сестрами Ламздорф Школы. Тогда Хайнкель пошла в старшую школу с углублённой подготовкой по экономическим и юридическим дисциплинам, Ульрика же устремилась в радиотехнический колледж, известный скорее своим либеральным отношением к дисциплине, чем высоким уровнем знаний, даваемых ученикам. Там её дорожка и пошла под откос. Банда, ограбления, взломы частных домов и магазинов, особенно тех, хозяева которых полагались более не на вооружённую охрану, а на электронику.

Затем банда перешла дорогу какому-то каппо ди каппи и большая её часть слегла под землю.

Ульрика же пропала.

***

Занятой была ещё только одна камера, открыть которую не составило ни малейших забот. Ключи болтались тут же — неподалёку. Ни одному из Вступивших или Посвящённых не пришло бы в голову освобождать узников или всерьёз пытаться бежать. К чему? Ведь главная темница — у них в голове.

Этот узник тоже был тщательнейшим образом прикован к стене. Обычные лохмотья Вступившего на Путь, запекшиеся раны, проглядывающие сквозь гигантские прорехи в платье. Выжженные на беспощадном южноамериканском солнце светлые волосы...

— Хайнкель!

Узница с трудом подняла голову.

— Ульрика...

Вольф присела рядом, не рискуя обнимать сестру, чьё тело превратилось, похоже, в один сплошной синяк.

— А ты совсем облезла, сестрица... Опять свинка-блондинка... – Ульрика молчала. – А ведь была чернявой ещё пару недель назад — совсем колер сошёл.

Как нести такую? Мишель-Ульрика лихорадочно перебирала в голове варианты. Как?! Пока же — говорить.

— За что они тебя так, Хани?

Хайнкель с неожиданной силой приподнялась с пола, натянула цепи и жарко дохнула в ухо:

— Беги, сестрица, беги! Умоляю — беги отсюда, сейчас же, пока не поздно! Бог не оставит тебя, а я — предаю в руки Его дух мой... – она без сил обмякла.

Вольф протянула руку и пощупала пульс на шее. Всё было кончено.

— За что? – раздался от двери ехидный голос. Ульрика вскинула голову. В дверях стоял Жюре и пара охранников с автоматами, направленными на них. – За это вот, – и он брезгливо подтолкнул к девушкам чего-то, лежавшее на пороге.

Ульрика посмотрела.

Это был довольно тонко вырезанный из цельного куска дерева крест. Он был довольно велик. Перехваченный за вершину верёвкой и повешенный на шею он вполне тянул на наперсный священнический. Сейчас он был окровавленный и грязный — по нему явно от души потоптались ногами.

— Ульрика, значит, – задумчиво продолжил швейцарец. – Ламздорф, надо полагать... – Вольф подняла с пола крест. – Ну идём, Ульрика, – и стражи недвусмысленно повели автоматами.

Вольф перекрестилась, поцеловала крест, чем вызвала злобное шипение Жюре, одела его на себя, встала и вышла из камеры. Первый охранник шёл впереди, второй позади. Последним шёл Люк. Он нёс совершеннейшую ахинею о махатмах, о Шестой Расе, о грядущей Новой Эпохе и дрожал всеми фибрами души.

Дверь в камеру Юми была открыта. Похоже, туда успел нырнуть очередной желающий... Только тихо больно в камере. Не слышно звуков характерной возни, не слышно стонов — только тихое бормотание-речитатив.

— Знаешь, Люк, – начала Вольф. – А ведь когда ты спросил меня про мои навыки, ты прервал мой рассказ, когда ты спросил, в чём моя вина, ты не дослушал.

Со стороны поместья к тюрьме шли человек пять охранников. Похоже, хотели повторить дневное развлечение.

— Чего? – не понял швейцарец, прерванный в самом интересном месте, когда он говорил, что «делай, что хочешь — в этом весь Закон!»

— Сожжённые в Канунге... Это не я навела наёмников на деревню, как ты, похоже, решил, – швейцарец промычал нечто невразумительное. Тем временем первый охранник поравнялся с дверью и с любопытством заглянул вовнутрь. Глаза его расширились от ужаса. – Я этих наёмников возглавляла!

И она, развернувшись, от души ударила по кадыку второму охраннику, который подошёл к ней едва не вплотную и опустил автомат. Позади раздался хруст и мокрое чмоканье.

— Бей их, Юми!

Жюре бросился наутёк, охранники, шедшие «за добавкой», страшно закричали и вскинули автоматы.

— Ложись! – проорала Вольф, падая наземь и выпуская первую очередь в сторону врагов.

Но японки уже не было видно, она нырнула куда-то в заросли. Немка чертыхнулась и глянула в сторону поместья. Жюре скрылся. Из дома раздавались вопли, там началась суетливая беготня. Немка ещё раз помянула нечистого, подобрала магазинные рожки с уже мёртвых охранников и последовала за японкой.

День и ночь, день и ночь мы идём по Африке...

Охочих до «свежатинки» охранников Вольф увидела уже в совершенно ужасном виде — кажется, их освежевали живьём. Тем временем из поместья во все стороны начали палить автоматы, пулемёты, куда-то ударил огнемёт — немка припомнила, что охранники почему-то всегда имели в резерве огнемёты.

К чему?

День и ночь, день и ночь, всё по той же Африке

Преодолеть совершенно непрофессиональный кордон на входе не составило труда даже без гранат. Зато теперь у неё были гранаты.

В доме шла война всех против всех. Сумасшедшие сектанты, в жизни не державшие в толком в руках оружия, смертельно испугались и начали стрелять во всё, что казалось им подозрительным — даже соратников. Тянуло гарью. Кто-то начал использовать огнемёта прямо в доме.

Со второго этажа раздался крик, будто там с кого-то живьём драли кожу. Она уже там?

Пыль, пыль, пыль, пыль от шагающих сапог...

В медитативной комнате было пусто. Только труп Посвящённого, сползший по стенке.

Не-ет, врёшь. Не поганый ублюдок Жюре ей нужен. Вернее — он нужен во вторую очередь.

— Хо-отт!! Я иду за тобой, ублюдок! – прокричала она.

Кто-то заполошно выскочил из-за угла, стреляя с двух рук из пистолетов. Получил своё.

— Хо-о-отт!!!

— Чего тебе, человечишка?

Немка развернулась, одновременно падая, чтобы уйти с линии огня и всадила очередь в тёмную фигуру. Та пошатнулась, но осталась стоять, с неестественно вывернутой рукой и почти свободно болтающейся на шее головой.

Мёртвый Посвящённый.

— Чего тебе, человечишка? – спросил-прошипел мертвец. – Ты мертва, уже мертва. Вы все уже мертвы. Я же — пребуду вовек.

— Я тебя найду.

Мертвец помолчал, до Ульрики донеслось зловонное дыхание Хотта.

— Удачи...

Тело рухнуло на пол.

И отдыха нет на войне.

С улицы раздался шум вертолёта. Вольф выскочила на улицу, но увы. Рокот раздавался откуда-то издалека, стремительно удалялся. А рации всех трупов ожили и по ним разнёсся голос Жюре.

— Дети мои! Шестая избранная Раса! Я говорю вам — мир обречён. Мы все мертвы. Враги, Система, добрались до нас! Заслали в наши ряды предателей, иуд, продавших нас за тридцать сребреников! Наша миссия провалилась, мир обречён, человечество ждёт Рагнарёк, конец времён, потому что мы не сможем его спасти! Да будет проклято оно и да не проснётся в лоне Кали-Дурги, богини нашей! Мы же должны уйти, дабы и один Посвящённый или Вставший на Путь Дурги не облегчил смертную участь нечестивцев! Они умрут, а мы же вознесёмся в священном огне прямиком в материнские объятия Кали, высвободимся от кармы и восстанем в высших мирах, ибо Избраны...

Он много ещё говорил, переходя на визг. Не верилось, что это говорит европеец.

А со стороны лагерей донеслись первые очереди и крики заживо сжигаемых людей.

***

Вертолёты прилетели спустя два часа.

Вольф и Юмико, к тому моменту превратившаяся обратно в ту добрую девочку, которую знала немка, уже погрузили в джип тело Хайнкель. Японка сжалась в кресле и тихонько всхлипывала, а Вольф курила первую за два года сигарету. Они набрали много трофеев — немке к тому было не привыкать. Теперь же они с изумлением смотрели на вертолёты с папским гербом на брюхе. Один из них, обычный "хьюи", приземлился неподалёку. Первым из него спрыгнул гигант в священнической одежде.

— Отец Александр? – удивлённо прошептала Ульрика.

***

Больной умирал тяжело, страшно. Он был невероятно худ, его лицо, вся его кожа были обезображены неисчислимыми язвами, он часто и прерывисто дышал. И не хотел умирать.

Вольф и отец Александр молча стояли у его кровати. Она пыталась уловить в страшном измождённом, сочащемся гноем неизвестной страшной болезни хоть одну черту Люка Жюре — и находила. Это был он, вне всяких сомнений. Но не было в нём ни былой вальяжности, ни уверенности в себе. Он не смотрел на неё — он смотрел куда-то в сторону.

— Кто здесь?

Немка молчала. Пистолет висел в её руке гирей, она не решалась поднять его.

— Кто-то здесь стоит... Это Кали...

Сквозь стёкла очков девушка смотрела на умирающего.

— Она танцует и поёт, она зовёт меня...

Немка молчала.

— Кали, Кали... Она прекрасна! Её тело совершенно, её груди — мечта... – Жюре начал озираться вокруг. – Кали, зачем здесь ямдут? Любимая, к чему он здесь?! Он дразнит меня, он говорит, что хочет взять меня! Кали, почему ты даёшь ему говорить это, Кали?! Ты смеёшься?!

Жюре заметался.

— Кали... – он страшно заорал. Его глаза метались по фигурке божества, стоявшей у изголовья, он смотрел на отрубленные кисти рук, висящие у пояса идола, на оторванную голову в руках его, на высунутый язык и лезвие. Из последних сил он отпрянул и свалился с кровати, бешено заозирался в поисках спасения. Увидел священника и девушку.

— Пожалуйста... Защитите! – он тянул скрюченные пальцы. – Вы же можете! Вам дана сила! – он страшно закричал и испустил дух.

Отец Александр подошёл к тумбочке у окна и молниеносным движением рассёк невесть откуда взявшимся клинком идола вместе с подставкой.

— Идём, сестра Хайнкель. Теперь нам тут нечего делать.

— Мы могли ему помочь?

— Чтобы немедленно убить? – девушка молчала. – Нет — для него было слишком поздно.

***

Клэр возвратилась в Перрос-Гирек ранней весной в канун Пепельной Среды. Она уже не напоминала скелет, который был подобран на пепелище Джонстауна, она уже могла общаться с людьми, а не только выть:

 — Пепел! Пепел! Пепел! 

 Господин Де Сентвиль, за прошедший год похудевший, казалось, вдвое со слезами принял дочь из рук священника и монахини. Не сразу в ней, одетой в необычное для монахини одеяние, несущей приличествующий скорее священнику, чем инокине, и носившей наперсный крест – странный, деревянный, грубовато выполненный – признали прошлогоднюю новосельчанку. Никто не рискнул спрашивать её или священника о произошедшем. 

Когда во время службы священник, макнув палец в пепел, поочерёдно поставил на лбах сестры Хайнкель и Клэр крест со словами:

 — Из праха создана, в прах обратишься. 

 Они не дрогнули. 

 Потому что в самом деле выросли из праха, пепла. 

 Пепла, оставшегося позади.